Пиар вместо музыки
21.04.08
Андрей Эшпай: Исполнители теперь
пишут сами — первое, что им приходит в голову…
Лучше б не приходило
 Авторские
вечера академических композиторов в крупных
залах теперь редкость. А так — или камерный
междусобойчик, или уж распиаренный, имеющий
какую-то особую подоплеку фестивалище
с подневольными спонсорищами.
Музыка Андрея Эшпая как-то ни туда,
ни туда не подпадает. Концерт в Зале им.
Чайковского благодаря не только дару Эшпая,
но и энергии австрийского дирижера Иоханнеса
Вильднера, и его восторга перед автором
перекрыл многие статусные события, скорее
светские, чем художественные.
Сидевший в зале Андрей Яковлевич после
каждого сочинения под овации нервно вскакивал
и кланялся. Потом, не выдержав, стал бегать
к сцене и снизу, из партера, пожимать руки
дирижеру и солистам. Потом и вовсе выскочил
на сцену со словами благодарности то публике,
то исполнителям, то по-русски, то по-немецки…
В головоломном Втором фортепианном концерте
уверенно солировала внучка композитора
— 20-летняя Мария Эшпай.
— Прежде всего — довольны ли внучкой?
— Да, конечно, это же ее первое выступление
с оркестром! К тому же это концерт «мужской».
А Маруся — хоть и юное хрупкое создание,
но очень волевая. И ей удалось сохранить
характер музыки — в точности, как шла моя
фантазия.
— Но вы как автор с ней, конечно, поработали?
— Плоха та музыка, которую нужно объяснять.
— Значит, талант. Есть в кого: дедушка,
мама — артистка Евгения Симонова, папа
— кинорежиссер…
— Я мог бы подсказать ей, как сыграть
удобнее, я же как пианист учился у великого
Софроницкого. Но она и сама сообразительная.
Хотя я, конечно, волновался. Ведь сцена
непредсказуема.
— Андрей Яковлевич, никто не написал
столько бенефисных концертов для разных
инструментов. Но ведь для этого каждый
надо было изучить?
— Я написал концерты абсолютно для каждого
оркестрового инструмента! Гобой, кларнет,
фагот с тромбоном, валторна, альт, контрабас…
Для флейты не напишешь, как для тубы. Но
мы учились в хорошее время. Помню, как знаменитый
скрипач Лев Цейтлин рассказывал нам о возможностях
скрипки — мы даже пальцами что-то там перебирали.
Я до сих пор не представляю, как можно научиться
на ней играть, но теоретически знаю, как
это делается. И все же есть вещи, которые
невозможно объяснить. Или ты это слышишь,
или нет… И нет ничего отвратительнее посредственности,
доведенной до совершенства.
— На страничку список примеров наберется?
— Ну-у, даже побольше. И это, как правило,
весьма известные люди. Но Владимир Софроницкий
мог выйти на сцену — и ничего не сыграть.
А вот с посредственностями таких конфузов
не случается — они садятся и играют. Посредственность
не знает сомнений. И все у нее в жизни в
порядке. Ordentlich.
— Вы во время войны служили в разведке.
Как получилось, что в Германии на праздновании
60-летия окончания войны вам устроили авторский
вечер? Врагу, можно сказать…
— Я закончил курсы военных переводчиков,
хорошо говорил по-немецки. Моя мама, родившаяся
в XIX веке, была учительницей русского языка.
Она всегда говорила, что воспитанный человек
должен знать три иностранных языка — французский,
которым так владел Пушкин, немецкий и английский.
Именно в этом порядке. Я не был переводчиком
в тылу, я во взводе разведки в 45-м был все
время на поле. Как говорил Суворов, «на
передке». От Вислы до Берлина. До Александерплатц!
Нам же оставалось 200 метров до Рейхстага,
и мы должны были его взять, но наша дивизия
оказалась полностью обескровлена, и 30 апреля
нас сменила новая…
Теперь слушайте из первых уст: как только
война закончилась — «немцы» стали обыкновенными
немцами. Они увидели, что русские — добрый
народ. Противостояние сразу пропало. Поразительно…
И вообще на уровне человеческом все иначе.
Когда наша часть переехала в Саксонию,
я там как-то обратился к пожилому владельцу
сада: не могу ли я купить у него черешни?
И что он, «враг», сказал? «Мальчик, да ты
же как мой погибший сын, бери сколько хочешь,
залезай наверх — там самая вкусная». А
немкам очень нравились наши офицеры, их
обходительность. Правда, я тогда немецких
девушек очень стеснялся: мне же в 45-м было
19 лет… Только вот, думаю я, если бы немцы
нас победили, они бы вели себя с нами иначе
— как господа с рабами. Но русские другие.
И немцы поняли, что мы — великая нация,
немстительная.
— Мы, конечно, великая нация. Но я сидела
на вашем концерте и думала: если бы в Германии
был такой композитор, как вы, они бы уже
давно ему свой гимн перезаказали! А вы не
кусаете локти, что благодаря хотя бы только
своим песням и киномузыке где-нибудь в
Америке давно стали бы миллионером?
— У меня 60 фильмов. Так что в Америке,
пожалуй, я оказался бы очень состоятельным
человеком. А так… Сейчас человек, работающий
у нас в академическом искусстве, живет
нелегкой жизнью. При этом включите телевизор
— это же с ума можно сойти! Я в недоумении.
Трудно даже представить себе, как все это
действует на умы юных существ. Ведь они
привыкают, что это, наверное, и есть искусство?
А потом уже не отличают подделки от подлинного.
— А как вам песни, которые вы слышите
по телевизору?
— Исполнители теперь большей частью
пишут сами. Что пишут? Белиберду. Повторяющиеся
миллион раз, невыразительные попевки. Просто
первое, что им приходит в голову. А лучше
б не приходило. Потому как не имеет никакой
музыкальной ценности. При этом поют все
экстатично. Все понимают, что главное сейчас
— шоу. Хорошо обтянуться, прыгать, скакать…
А в самой песне нету темы, нету того, что
делает ее событием. Казалось бы, это так
легко! Нет, очень трудно. Сейчас же царит
глагол «раскручивать». Можно легко вывести
в звезды хоть какую, даже антисанитарную
персону, хоть какого уголовника безграмотного.
— А само слово уже, собственно, и пишется-то
без кавычек…
— Сегодня работает индустрия. У нее свои
законы. Они мне неизвестны. Да я и не хочу
их знать.
— Пользуетесь ли вы современными
техническими средствами для сочинения
музыки?
— Всеми. Даже очень хорошая мысль потеряет
в качестве, если выразить ее без изумляющих
подробностей.
— Как вы оцениваете современных постсоветских
композиторов?
— Они очень разные. Но и Кикта, и Броннер,
и Подгайц, и Гагнидзе, и многие другие талантливые
композиторы с неповторимым лицом подолгу
ждут своих премьер. Зато некие вершители
судеб назначают, кого теперь раскрутить.
В итоге часто предъявляется только картинка,
за которой ничего нет.
— К какому сюжету вы хотели бы написать
киномузыку?
— Сейчас мой сын Андрей попросил меня
сделать это к 16-серийному художественному
телефильму про Ивана Грозного. Условия
поставил очень жесткие: никаких инструментов,
только семь вокалистов и ударные. Но получилось
очень точно. Для киномузыки важно решение,
услышанное режиссером, вплоть до состава
оркестра.
— Набираешь в «Яндексе» «Андрей Эшпай»
— и там вас сильно теснит «Андрей Андреевич,
кинорежиссер». Вас это задевает?
— (Смеется.) Абсолютно нет. Могу только
порадоваться.
— У вас такая огромная семья… Видела
на вашем концерте и вашу невестку Евгению
Симонову, и ее брата, телезвезду Юрия Вяземского.
— Ну, он живет совсем своей жизнью. А Женя
меня просто восхищает своей фантастической
скромностью, высочайшей культурой, тонкостью
души, толерантностью.
— Да, она ни разу ни в чем не сфальшивила
и никогда не бывает пошлой. А ведь сейчас
и академическая музыка обросла пошлятиной.
Только и барабанят, что Первый концерт
Чайковского и Третий Рахманинова! Так публике
не потакали еще никогда.
— Классика в любом случае никуда не денется.
Что же касается современных сочинений…
Согласитесь, все же случается, что мы сидим
с вами в зале — и вдруг начинается что-то
такое, от чего мы оба замираем.
— В мае в Марий Эл собираются провести
Дни музыки Эшпая. Поедете?
— Конечно. Только что в Чебоксарах играли
мою Шестую Литургическую симфонию, участвовали
две хоровые капеллы — чувашская и марийская.
Это было потрясающе. Вот вам и провинция.
Повторим 14 мая в Йошкар-Оле.
— Почему вы не преподаете?
— Я понял, что научиться можно, а научить
— нельзя. Преподавал 6 лет в консерватории,
но ушел с большим удовольствием.
Наталья Зимянина
Источник: Новая
газета
|