Начало / Статьи / Культура /

Красильников чувствовал себя в Москве лучше, чем в Удмуртии
02.06.08

Геннадий КрасильниковГеннадий Красильников - это крупная писательская величина, яркое имя удмуртской литературы. Он первым сумел привнести в молодую местную беллетристику глубокий психологизм, придать ей российский масштаб, не потеряв при этом национальной особости. 7 июля республика отметит 80-летие Г.Д. Красильникова. В Удмуртском госуниверситете прошла научно-практическая конференция, посвященная этой дате, в издательстве «Удмуртия» вышел том из серии «Книга памяти», подготовленный Зоей Богомоловой. Время, в которое жили Красильников и его герои, стремительно отодвигается назад. Каким он был, как общался с близкими и родными, что говорил в узком кругу - об этом сегодня рассказывает его сын А.Г. КРАСИЛЬНИКОВ, депутат Госсовета Удмуртской Республики, доктор философских наук.

- Алексей Геннадьевич, какое место в вашей жизни занимал отец? Он был очень занятым человеком - прозаик, председатель Союза писателей Удмуртии, депутат, крупный общественный деятель. Хватало его на детей, семью?

- Думаю, что он заложил определенные модели поведения, которым я следую до сих пор. Он не читал наставлений, не писал писем сыну, как это делал, например, лорд Мальборо. Он задавал примеры своей жизнью. Отец по-разному относился ко мне и сестре. Сестра была королевой, не слазила с его колен. Меня как мальчика держали построже, но никаких наказаний ремнем. Он никогда не повышал голос. Мама, замотанная хозяйством и работой, да, иногда срывалась, и тогда он ее останавливал: «Не надо. Не надо никогда кричать на детей». Когда мы были молодыми, я как-то обнаружил, что говорю своей жене точно такую же фразу и с такой же интонацией. Отец считал, что нужно, чтобы ребенок внутренне убедился, что родитель прав, иначе он хоть подпольно, но будет фрондировать. Отец не вторгался в мой быт, не следил за тем, как я учусь, во сколько возвращаюсь домой. Этим больше занималась бабушка. Но именно отец был самым большим авторитетом в семье, и если я шалил, то бабушка говорила: «Вот скажу папе».

- Наверное, вы были послушным ребенком, книгочеем.

- Вовсе нет. Скорее хулиганистым. Вот след до сих пор - палец на левой руке не сгибается. Сделал «бомбу» и неудачно ее взорвал. Родителям так и не сказал, что случилось. Они думали, что порезался. Мальчуганами мы любили играть в войну, делали всевозможное самодельное оружие - из лыжной палки, например, ружье, которое заполнялось нехитрой взрывчаткой и стреляло камешками.

- Отец направлял ваше чтение?

- Большой библиотеки в нашем доме не было. Я активно пользовался библиотечными фондами. Отец покупал мне книги, которые считал нужными. Так, «Слово о словах» Успенского произвело на меня огромное впечатление. Я с восторгом открывал для себя происхождение известных мне слов. Первым толстым романом стала «Черная стрела» Стивенсона. С той поры я увлекся приключенческой, а потом и научно-фантастической литературой. Люблю ее до сих пор: мои кумиры - Гаррисон, Бредбери. Отец моих вкусов не разделял.

В доме выписывали огромное количество журналов - для взрослых и для детей отдельно. Мы читали «Знание - сила», «Технику молодежи», «Вокруг света», «Смену», « Юность». А кроме того - «Огонек», «Октябрь», « Звезду», «Урал». Приносил отец и толстые журналы из Союза писателей. Я просматривал все из них, а читал то, что останавливало внимание.

Отец любил первым открыть новый журнал и сердился, если он доставался ему замызганным, истрепанным. «После меня», - повторял он. В этом сказался его читательский эстетизм и трепетное отношение к печатным изданиям. А может быть, он хотел быть цензором, дескать, это читай, а то - нет.

Когда он уже был тяжело болен и лежал в больнице, попросил меня принести ему что-нибудь почитать на мое усмотрение. Я постарался и выбрал ему толстый-толстый роман. Через день он его вернул: «Эта книга очень тяжелая, она меня может убить», - сказал и в прямом, и в переносном смысле.

- Отец участвовал в выборе вашей профессии?

- В общем, да. Учился я в 25-й школе с повышенным уровнем изучения английского языка, и по ее окончании по совету родителей поступил на романо-германское отделение УдГУ.

- Вам достался отцовский дар к сочинительству?

- Скорее нет, чем да. По литературе в школе я не блистал: читать любил, а сочинения давались с трудом. Помню, отец объяснял мне, как написать сочинение на тему «О моем друге». У меня были вопросы: во-первых, о каком? Я имел массу друзей. Во-вторых, что именно? Я бы рассказал о том, как мы вместе бегали по двору, стреляли по воробьям. А отец сказал: нет, это не годится. И рассказал такую историю. Я смотрю из окна квартиры и вижу, что старушка пытается перейти дорогу, по которой мчатся машины, но боится транспорта. Вдруг к ней подходит мальчик, берет под руку и переводит. Я вглядываюсь и вижу, что это мой друг. Какой хороший мальчик! Помню, меня очень смутил такой поворот. Я ощутил его фальшь и только позднее смог осознать, что это было нечто типа гипертрофированного социалистического реализма, которым грешили некоторые советские писатели, в том числе и удмуртские. Литература - это одно, а жизнь - другое. Сам отец писал иначе. Жестко, глубоко, остро, исследовал характеры, социальные контакты героев, жизненные противоречия. Но он прекрасно понимал, что ждала учительница от ученика. Может быть, поэтому я не увлекался тогда советской литературой, и удмуртской в частности. Начал читать ее и сочинения моего отца позже.

- Когда вы начали сталкиваться с профессией отца и поняли, что он писатель?

- Во-первых, друзья отца - писатели и поэты - часто приходили к нам домой. Они собирались в отцовском кабинете и что-то долго обсуждали. Мама говорила нам в это время: «Не шумите». Потом учителя часто просили меня пригласить на встречу с учениками отца и других писателей. Они и приходили, рассказывали о своем творчестве, о жизни. В семье все гордились отцом. По тем временам писатель был уважаемым человеком, а председатель Союза писателей котировался на уровне министра литературы.

- Как менялось ваше отношение к отцовскому творчеству?

- По мере взросления. Впервые я прочитал его роман, повести и рассказы на первом курсе университета на русском языке. Потом перечитал на удмуртском языке после возвращения из Ленинграда, где окончил аспирантуру. В третий раз взялся за тексты уже зрелым человеком во время работы в Госсовете Удмуртии в качестве председателя постоянной депутатской комиссии. Может быть, мне не очень удобно так говорить, но я считаю, что его произведения - одна из художественных вершин литературы на удмуртском языке. Как в поэзии - стихи Флора Васильева. Отец показал, что к его времени уже сформировался литературный удмуртский язык. Я знаю свой родной язык, меня ему учила бабушка. И потому могу судить об этом с полным основанием. А вот мои дети уже не говорят на нем.

- Значит, они не считают себя удмуртами?

- Я уверен, что человек может сохранять свою национальную идентичность даже без родного языка. Возьмите евреев, которые живут по всему миру, не знают родной язык, не исповедуют родную религию. И при этом ухитряются остаться евреями, сохранить национальный идентит. Я вложил в сознание сына то же, что и мой отец в меня: ты удмурт, и стесняться этого не надо.

- Как относился ваш отец к положению удмуртов в Удмуртской Автономной Советской Социалистической Республике периода СССР?

- Он лучше чувствовал себя в Москве, где поначалу учился в Литературном институте, а потом часто наезжал в Союз писателей России и СССР. Там он был на равных со всеми. В Ижевске же ощущал, что является участником официального представления, называемого итернациональной политикой. Его выдвигали, чтобы он что-то показывал и доказывал, а не потому, что ценили по достоинству его труд и талант.

- Сегодня творчество Г. Красильникова изучают в удмуртских классах, в университете, по нему пишутся кандидатские диссертации, четыре книги о нем выпустила З. Богомолова. Ваша квартира на улице М. Горького превращена в музей-квартиру писателя Красильникова, у входа на стене - мемориальная доска в его честь. Это - признание, живая память. А как ее сохраняют в семье? Где архивы писателя, и кто является их хранителем?

- Вначале я хочу сказать спасибо Зое Алексеевне Богомоловой. Она делает большое дело, и не только для отца, но и для всей удмуртской литературы. А что касается наследия, то после отца не осталось много бумаг. Я запомнил тревожное время, когда он уже знал, что тяжело болен, и, видимо, предчувствовал скорый конец. Он позвал меня в кабинет. Смотрю - на полу, на столе кучи бумаги, кое-что разорвано. «Возьми все это и вынеси в мусорку», - сказал он мне. Я жалею, что тайком не припрятал хотя бы блокноты. Так незадолго перед смертью он уничтожил рукописи всего того, что не было напечатано. Правда, маме удалось спасти две-три тетради. То, что осталось, хранится в Государственном архиве Удмуртии. Чемодан с семейными фотографиями - у сестры.

В прошлом году в якшурской сельской библиотеке Якшур-Бодьинского района я увидела зачитанный томик романа Г. Красильникова «Начало года». Первые страницы отсутствовали. «Эта книга очень востребована даже в таком разорванном виде, - сказала библиотекарь. - Ведь школьники проходят ее по программе. А другой - нет». Оказалось, издательство «Удмуртия» давно не переиздавало сочинения удмуртского классика. «Мы думаем об этом вместе с Министерством национальной политики», - говорит главный редактор В. Ившин. Книги Красильникова остаются соврменными. Ведь в них про вечное, про все то, что волновало писателя, - его современники, люди с разными характерами, которые лепили свою судьбу своими руками. Направо пойдешь - честным человеком останешься, налево - будут тебя люди недобрым словом поминать. Геннадия Красильникова сегодня вся Удмуртия вспоминает добрым словом.

Нина ПУЗАНОВА

Источник: Удмуртская правда
 

Начало / Статьи / Культура /